Смотровые вышки [Сторожевые башни] - Джеймс Грэм Баллард

На следующий день смотровые вышки уже ничем о себе не заявляли. Синяя мгла, из чьих недр они выходили, стала гораздо ярче, чем раньше, и сам воздух на улицах будто бы переливался отраженным от оконных панелей светом. Ни намека на движение — насаженный на частокол вышек небесный свод обрел спокойствие, сулившее долгое затишье. Однако Рэнтелл осознал, что нервничает даже больше, чем раньше. Уроки в школе еще не начались, но ему почему-то совсем не хотелось ни навещать миссис Озмонд, ни вообще покидать дом. Словно груз некоего невысказанного вслух обвинения лег на его плечи.

Бесконечная шеренга вышек недвусмысленно напоминала о том, что Совет скоро свяжется с ним — не случайно Хансон заострил на этом внимание. Не случайно, что Совет делал все, дабы укрепить свой авторитет, штамповал мелкие инструкции и дополнения, хотя, казалось бы, наступили каникулы. Рэнтелл с превеликим удовольствием оспорил бы полномочия управы публично, в том числе и те, что лично на него не распространялись — например, запрет на уличные собрания, — но одна только мысль о том, какую шумиху поднимет простой сбор единомышленников, срубала его энтузиазм на корню. Хоть никто из здешних жителей и не показывал управе зубы, солидный их процент, пусть даже втайне, возрадовался бы, узнав о ее роспуске. К сожалению, на роль ядра сопротивления Рэнтелл не особо и претендовал. И никто бы в любом случае не стал поддерживать его, прознай про то, что у него в этом деле есть пусть и ничтожный, но все-таки отчасти шкурный интерес. Неприкосновенность личной жизни городского отщепенца — слишком жалкий повод для вызова против Совета и вышек.

Как ни странно, единственным человеком, оставшимся в стороне от городских проблем, была миссис Озмонд. Когда Рэнтелл пришел к ней ближе к вечеру, она убиралась у себя дома и явно пребывала в хорошем настроении.

— Что с тобой, Чарльз? — участливо спросила она, когда он упал в кресло с кислой миной. — Что-то ты какой-то грустный.

— Просто утомился. А все эта дурацкая жара. — Когда она присела на подлокотник кресла, он сжал ее колено — будто утопающий, ухватившийся за соломинку. — Ну и управа, куда же без нее — в печенках уже сидит. Пора бы это все из головы выбросить…

Миссис Озмонд погладила его по волосам.

— Пора, чтобы о тебе хоть кто-то позаботился. В отеле тебе явно одиноко, там одни старики — так почему ты не снимешь дом здесь, на этой улице? Мне бы тогда было куда проще присматривать за тобой.

— Может, сразу прямо к тебе? — усмехнулся Рэнтелл. Миссис Озмонд опустила глаза и отошла к окну, закусив губу. Ее взгляд остановился на ближайшей смотровой вышке.

— Как думаешь, — спросила она, — зачем они здесь?

— Может, просто смеха ради, — отмахнулся Рэнтелл. — Порой мне кажется, что там, внутри, вообще никого нет. И что все эти заоконные мельтешения — просто мираж, обман зрения. Никто ведь никогда не видел, чтобы изнутри кто-то выходил. Может, это все — просто пикник на обочине.

— Какое странное сравнение, — покачала головой миссис Озмонд. — Иногда я только и могу, что дивиться тебе. Ты сильно отличаешься от других. Говоришь то, на что я бы ни за что не осмелилась. Но если…

— Что — «если»?

— Чарльз, ты прекрасно понимаешь! Неужели тебе вообще ни капельки не жутко от мысли, что над нами, куда ни глянь, висят эти штуковины!

Рэнтелл медленно, будто во сне, обернулся к окну. Однажды он попробовал сосчитать смотровые вышки, но бросил затею, сбившись.

— Да, порой мне жутко. Как старикам в отеле, как Хансону, как любому в городе. Но при этом — не так жутко, как моим ученикам от меня.

— Чарльз, дети очень восприимчивы. Они чувствуют твое наплевательское отношение к ситуации в городе — даже при том, что сами ее в силу возраста не до конца понимают. — Она поежилась и поплотнее запахнула платок на груди. — Знаешь, в те дни, когда на вышках что-то происходит, я чувствую себя ужасно, ужасно разбитой. Такая накатывает тоска, что ничего поделать не могу, просто сижу и разглядываю узоры на обоях. Может, все дело в моей впечатлительности.

Рэнтелл улыбнулся.

— Может быть. Но ты на них просто внимания не обращай. Когда снова будет тоскливо — надень на голову абажур от лампы и повальсируй по комнате.

— Что? Чарльз, не будь таким циничным.

— Я ни капли сейчас не циничен. Серьезно, Джулия, думаешь, это что-то изменит?

Миссис Озмонд печально покачала головой:

— Попробуй сам, Чарльз, а потом скажи мне. Куда ты собрался?

Он помедлил у окна.

— Возвращаюсь в отель, там отдохну. Кстати, ты знаешь Виктора Бордмана?

— Раньше знала. А почему ты спрашиваешь?

— Сад рядом с парковочным кинотеатром принадлежит ему?

— По-моему, да. — Миссис Озмонд засмеялась. — Погоди-ка, ты решил заняться садоводством?

— Можно и так сказать. — Махнув на прощание рукой, Рэнтелл ушел.

Он начал свой обход с доктора Клифтона, чей номер располагался прямо под его собственным. Клифтон был хирургом. Поскольку служебные обязанности отнимали у него не более часа в день — в городе болели и умирали редко, — он приберег все свое рвение для хобби. Часть номера он оборудовал под маленький вольер с дюжиной канареек и большую часть времени проводил в попытках научить их всяким трюкам. Своим фактологическим занудством доктор всегда утомлял Рэнтелла, но он уважал Клифтона хотя бы за то, что он не скатился в полную летаргию, как все остальные.

Доктор внимательно выслушал его.

— Я согласен с тобой, что-то такое, вероятно, необходимо. Хорошая идея, Рэнтелл. Если все обставить как надо, люди опомнятся.

— Главный вопрос, доктор, — вопрос организации. Единственное подходящее место в городе — само здание управы.

Клифтон кивнул:

— Да, проблемка. Боюсь, я не имею никакого влияния на Совет, если об этом ты мне толкуешь. Я не знаю, что тут можно сделать. Тебе придется получить их разрешение, само собой, но и раньше эти ребята не были ни радикалистами, ни большими оригиналами. Сейчас они точно предпочтут оставить все как есть.

— Они заинтересованы только в сохранении своей власти над людьми, — недовольно заметил Рэнтелл, — но не в самих людях. Мне кажется, их час давно пробил.

Клифтон взглянул на него с интересом, затем отвернулся к клеткам.

— Ты проповедуешь революцию, Рэнтелл, — сказал он тихо, поглаживая указательным пальцем по клюву одну из канареек, и больше от него не прозвучало ни слова.

Списав доктора со счетов, Рэнтелл отдохнул несколько минут в своем номере, меряя шагами